ОТВЕРЖЕННЫЕ. «Обузой не хочу быть никому»

Ветеран труда девять лет прожил без документов и пенсии

Автор: Надежда Кожевникова

Геннадий Сергеевич появился в приюте для бездомных в селе Садовом около года назад. С большими проблемами со здоровьем, без единого документа. До приюта он девять лет жил без паспорта, медицинского полиса, пенсионного удостоверения и каких-либо других документов. Первую в своей жизни пенсию он, ветеран труда, получил только в 69 лет, после того, как попал в приют для бездомных. На улице он оказался год назад. С квартирой его обманул внук, убедив поставить подписи в документах.

«АмурЛента» публикует еще одну историю от первого лица для проекта «Отверженные» — проекта об одиноких, но не отчаявшихся людях, потерявших все, но нашедших силы вернуться к нормальной жизни.

ЖИВОЙ. Геннадий Сергеевич Мякин, 69 лет

Я родился в 1947 году 25 декабря, по паспорту — 26 декабря. Я свидетельство о рождении потерял, когда уходил от жены. Потом запрос послал на Сахалин, оттуда пришло свидетельство с датой «26» почему-то. Я узнал, что еще японский домик, где ЗАГС был, сгорел. По обрывкам каких-то документов восстанавливали записи. А день рождения все равно отмечаю 25-го.

Родился на Сахалине, в городе Холмске. Около 4,5 лет там прожил, переехали сюда.

В семье пять человек. Отец с матерью, сестра, брат. Я самый старший.

Сестра в Москве живет, знаю адрес. Не могу я писать одно и то же: какая у нас погода, она пишет, какая у них. О чем говорить? Жизнь идет… Писать, что я в сады ездил? Она и так знает. Я ей написал: если со мной что произойдет, тебе сообщат. Чего писать без пользы делу?

Отец у меня кем только ни был. Отслужил в армии, его сблатовали в НКВД. Тогда было как, он мне сам рассказывал: не согласен — черный воронок ночью подъезжает, садят, прячут. Он знал это дело, комсомолец был, он согласился. Это еще до войны было, где-то на БАМлаге, был командиром дивизионной охраны. А потом началась война. Написал на фронт заявление. А его ни в какую, слишком ценный кадр был.

Мамка моя отсюда, из Благовещенска. Она отца и нас сюда привезла. Отцу 78 лет было, когда умер. С 1912 года он. Я тоже уже зажился тут, скоро 70 лет будет. По столько не живут в России. Один мой знакомый успел только одну пенсию получить и умер, а второй вообще пенсию не получил.

Я ветеран труда, у меня в трудовой было записано. Но книжки у меня нет. Подали запрос в архив, ждем ответ (на момент публикации материала из Государственного архива Амурской области пришел ответ, что сведений о награждении Геннадия Мякина званием «Ветеран труда» нет. — прим. ред.).

Каким-то нагрудным знаком меня награждали. А я не помню, что за знак и в каком году это было. Я трудовую в руках держал раза два. На ДСК (Домостроительный комбинат — прим. ред.) проработал 28 лет. Помню, что на День строителя мне дали. А год не помню, вроде 15 с половиной лет отработал. Ни залетов, ни прилетов, ни выговоров, ни прогулов у меня не было на работе. На досках почета там не висел, но за меня там держались. Я работал сначала слесарем-цементником, подавал цемент на бетоносмесительный, потом оператором по закачке цемента, машинистом перегружателя. Потом перевелся на ЖБИ-12. Это был 1998 год, на ДСК уже два года зарплату не давали.

До ДСК в РЭБ флота (Ремонтно-эксплуатационная база флота. — прим. ред.) на Ленина я работал, но там немного. Рулевым-мотористом был. Окончил мореходную школу военно-морского флота во Владивостоке. По морям ходил. На спасателях ходил, на килекторе…Я и тонул, и горели мы. Но ничего — живой.

Срочную службу проходил в Хабаровске на Амурской флотилии. У меня виза была открыта, я в Северную Корею уже ходил, оказывали военную помощь. Я как хотел: демобилизуюсь — и во Владивосток. Заграничный паспорт у меня был. Думал, раз — и к рыбакам. Там и заработки были побольше, и в море дольше…

Сестра за мной приехала из Благовещенска, брат у меня фулюганистый был. «Если не приедешь, он попадет в тюрьму», — говорит.  А он мамку с папкой слушался меньше, чем меня. Я, конечно, поехал. Матери уже не было тогда. Отец немножко разгильдяй, хоть он и бывший энкавэдэшник, высшую партийную школу кончал и все такое. Вот это его губило (Геннадий Сергеевич щелкнул по горлу пальцами).

Жену я нашел по несчастью. Нас двоих комсомольцев-добровольцев с ДСК отправили на Зейскую ГЭС на весенний паводок. Обратно ехали, отмечали в вагоне-ресторане. В одном купе жили с моим тезкой. Он расхлестался по пьяни, что на золоте работал. Видимо кто-то услышал, что он с золота едет. Ушел, нету, нету, нету. Под утро будят, нету человека. Ему по башке, и в окно выкинули, потом его на путях с разбитым черепом нашли. А справка, что он с Зейской ГЭС, у меня была. Нашел, где он жил, пришел к его жене. Привязалась она ко мне, давай названивать, предложила жить вместе. И я остался.

Мы лет 19 вместе прожили. Ушел сам от нее. Даже вещи не собирал. С вокзала позвонил ей: все, ухожу от тебя. Мы в Хабаровске были, старшую дочку замуж выдавали. Жена там выступила, устроила мне скандал. Я ушел со свадьбы раньше. У меня все кипело. Думаю, зачем мне такая жизнь.

Две дочки у меня. Одна сейчас в Белогорске живет, старшая. От нее у меня три внука и два правнука. Правнуки в Красноярске живут. От младшей двое внуков и один правнук. Она здесь где-то живет, а где — я не знаю даже. Последний раз виделся с ней за полмесяца до того, как сюда попасть. В городе случайно встретились, мимо проходила. Поговорили, сказала, подожди, сейчас подойду. И как ушла…

Вот такая жизнь у меня.

Вторую жену похоронил. Места себе не находил. Первое время думал или повешусь или что-то сделаю с собой. Время, как говорят, лечит. Отошел потом.

Потом Люба появилась. Хорошая баба, работящая. И вставала рано, в пять часов уже колупалась по дому. Моложе меня на 23 года.

Нас с ней вместе увезли в Михайло-Чесноковку. Там она мне заявила: живи, как хочешь, а я тут мужика найду и буду тут жить. Ну и ладно. Я только сказал ей: «У меня дома нету ни в Благовещенске, ни тут. Ищи по весне “подснежник”». Это сразу в башке: «Куда деваться? Что делать? Пойду в лес, да и повешусь». Таких по весне находят. «Подснежников»… Не знаю, искала ли. И ищет ли. Не знаю, что сейчас с ней.

Я девять лет прожил без документов, потерял или украли их. Скорее всего, что украли.

Внук отмел квартиру у меня, сидит сейчас в восьмерке (исправительная колония № 8 в Благовещенске — прим. ред). 70 угонов велосипедов! Не знаю, милиции известно или нет, они аккумуляторы с КамАЗов воровали, слышал их разговоры.

За мою квартиру ему ничего не дали. Меня же его друзья!.. Его уже посадили, когда его друзья приехали. Один говорит: «Одевайся, забирай свои шмотки, поехали. Я тебя в свою хату увезу, будешь там жить». Спрашиваю: «Куда, что?» — «Не разговаривай, а то морду начистим». Своей сказал: «Давай, собирайся». Я, как был, так и уехал в Михайло-Чесноковку под Свободным. Приехали: газа нет — кончился, света нет вообще, печка разобрана — металл весь снят, видать, сдали. Жена на костре варила. Она щепок где-нибудь найдет, соорудит костерок. Это август был. В сентябре я сбежал оттуда. Здоровые крепкие пацаны пугать меня начали: изобьем, если зайдешь в дом. Чего только не было в этом доме. Драки… Раз выгнали, я три дня на улице пропадал под забором.

Рядом полицейский жил. Они с женой мне поесть приносили, чаек, колбаску. На четвертый день выходит он с женой: «Ты чего здесь, почему домой не идешь?» — «Куда идти, чтобы башку оторвали?» Говорит: «Сейчас полиция приедет». Приехали в этот дом, зашли, поговорили. Потом подъехали ко мне. Отвезли на вокзал: «Переночуешь здесь, а утром иди жену ищи». А где ее искать!? В Михайло-Чесноковке или в Суражевке? Адрес бы знал!

Пошел на вокзал, а там обход начался. Милиция с вокзала выгнала. Опять дня два или три под забором ночевал. Совсем холодно стало, пошел искать жену. Хотел до Суражевки дойти. Пошел не по той дороге, за Свободный ушел. Уже темно было. Смотрю, большая машина идет. Попить попросил, подобрали меня. Я им рассказал коротко, что со мной произошло. А водитель мне говорит: «Я тебе помогу, сейчас привезу в домик — жди, утром рано приеду, не вздумай уйти, я тебе помогу добраться до Благовещенска. Все-таки столько лет там прожил, кто-нибудь поможет». Утром рано он приехал, дал денег на микроавтобус до Благовещенска. Купил мне бутылку газировки, пирожков. А контролер меня не пускает на автовокзал. «Да еду я!» — говорю. Достаю, показываю деньги – 400 рублей. Пропустила.

Фамилию водителя этого спросил, не сказал. Сказал, что зовут Толян. Сказал: приедешь в Благовещенск, обязательно позвони. Оставил мобильный номер. Позвонил, пообщались. Молодец мужик. Спасибо ему, а то, может, я бы уже висел где-нибудь, «подснежник».

В Благовещенске под забором жил. Мне кресло принесли, на нем и ютился.

Однажды я шел и упал. Мужчина с женщиной проходили мимо, скорую вызвали. Меня в первую городскую больницу отвезли. А там у меня ни документов, ни полиса, ничего нет. Меня подержали до утра, а утром говорят: «Иди отсюда». Вышел и пошел, не знаю, в какую сторону. Встретил молодую женщину, разговорились. Она сказала, что в соцзащите работает, посоветовала идти в церковь в Релочном [переулке], там батюшка помогает. Я и пошел туда. Там служба идет, я посидел, потом смотрю, верующие стали подходить к батюшке, и я подошел. Спросил, можно ли поговорить. «Посиди, — говорит. — Освобожусь и подойду». Я ему вкратце рассказал. А он говорит: «Подожди, у меня человек есть, он тебя определит». — «Как его звать хоть?» — спрашиваю. — «Виталий».

Посидел, подождал. Подходит, присел рядом. Рассказал ему о себе. Он мне дал денег на автобус, рассказал, как добраться до приюта в Садовом. Позвонил Лене, сказал: «Встречай». Только, говорит, не обмани!

Я здесь с октября, в октябре год будет. Здесь мне паспорт помогли восстановить. Спасибо Виталию Геннадьевичу (Михайлов, руководитель общественной организации «Покров». — прим. ред.), Лене. Сюда попал, восстановили документы. Лена целый месяц со мной таскалась, все восстановили. Большое, очень большое, громадное спасибо им.

Виталий Михайлов (слева). Ремонт электропроводки в приюте в июле этого года

Жизнь тяжелая штука, особенно в таком возрасте и таком положении, как у меня.

Старшая дочь хотела забрать меня в Белогорск. Ждал ее. Нету. Знала, что я на улице остался. Может, приезжала, да меня не было, разминулись. Знаю, что сейчас в Белогорске живет, на Томской, а как у нее сейчас фамилия — бог его знает. Думаю, не стоит ее искать, на шее сидеть. Обузой не хочу быть никому.

Знаю по своему отцу. Я его никуда не хотел отдавать. Уболтали. В доме престарелых умер. Сам захотел туда. Однажды поехал к нему с сестрой, давай с ним разговаривать. Спрашиваю: «Жалеешь, что сюда захотел?» — «Жалею». Говорю ему: «Запомни, отец, я тебя назад трогать уже не буду, ты старый, у тебя нервы. Заберу, а тебе опять что-то не понравится». Смотрю: слезы полились. Сестра тоже плачет. Когда попрощались, сестра говорит: «Может, заберешь?» Я, может, и забрал, но он же с моей первой женой как ругался, обзывал ее. Они ужиться не могут. И отца жалко.

Здесь, в приюте, мне нормально. Кормят, одели, относятся ко мне нормально. А что мне, старому, надо? Честно, Надя, уже и жить надоело. На себя руку накладывать не хочу, я комсомолец и комсоргом был, и секретарем комсомольской организации был, в Бога не верил. Сейчас не очень чтоб здорово, но верю. Молитв не знаю.

Жизнь, недаром говорят, — сложная штука. Жизнь прожить — не поле перейти. И все-таки столько хороших людей попадалось.

Читайте другие истории из спецпроекта «Отверженные»:

«Мы для них бомжи, нелюди»: Леночка. Елена Геннадьевна, 54 года

На «АмурЛенте» стартовал спецпроект о бездомных: Один. Дроков Юрий Васильевич, 62 года

Фото: Дмитрий Тупиков

 

Login

Welcome! Login in to your account

Remember meLost your password?

Lost Password

Спасибо!

Теперь редакторы в курсе.