ОТВЕРЖЕННЫЕ. «Мы для них бомжи, нелюди»

На «АмурЛенте» продолжение спецпроекта о бездомных

Леночка живет в приюте для бездомных в селе Садовом чуть больше года. Здесь ее зовут только так — Леночка. Появившись здесь, она сразу же взяла порядок в свои руки. Готовит завтраки, обеды и ужины, следит за чистотой и помогает постояльцам с оформлением документов. Бездомной в прямом смысле Леночку — Елену Геннадьевну — назвать нельзя. Ее обманула собственная дочь, тайно продав родительскую квартиру. У Елены Геннадьевны есть еще две дочери, которые к ней приезжают, помогают и предлагают переехать в свое жилье. Остаться в приюте — ее сознательный выбор. «Кому они нужны? Как их бросишь?» — просто объясняет она, показывая на стариков. Она помнит имена всех, кто попадал в приют, пусть даже на пару дней, и их истории: где жили, работали, как попали на улицу.

«АмурЛента» публикует вторую историю от первого лица для проекта «Отверженные» — проекта об одиноких, но не отчаявшихся людях, потерявших все, но нашедших силы вернуться к нормальной жизни.

По просьбе Елены Геннадьевны мы не называем ее фамилию и не публикуем фотографии.

ЛЕНОЧКА. Елена Геннадьевна, 54 года

— Я здесь живу второй год. У меня тоже квартирный вопрос. Я лежала после операции, наблюдаюсь у отоларинголога: связка рвется, когда кричу, еще курила…

Квартира у меня была на Трудовой — Амурской. Мы решили ее продать и купить дом, а что останется — разделить между дочерьми, у меня их трое.

Я дала старшей доверенность, и как оказалось, генеральную — на все сделки с недвижимостью. Я без дома уже 13-й год. Она сейчас сидит. У нее жених был, свадьбу хотели играть. У него фирма была. Я была 15-я пострадавшая, последняя. Выхожу из больницы, открываю дверь квартиры, а там мужчина: «Вы к кому?» Милицию…полицию… везде…

Их нашли в Хэйхэ, они там купили квартиру. Депортировали. Они обманывали и многодетных, и алкоголиков. Выманивали квартиры, увозили в развалюхи, ставили ящик водки, те пропивались, шли в полицию, а подписи ваши — все, гуляйте!

Я от нее отказалась. Что с нее толку будет? Мы общались на суде, я спрашивала: «За что ты со мной так, за что ты так? Там были две многодетные семьи — у одних четверо, у других — восемь человек. За что?» — «Я не знаю, как так получилось, я ему верила». — «А я-то тебе что сделала?!»

У меня две дочери остались. Одна врач, замужем, детей пока нет. Помогает мне. У нее квартира в Моховой Пади, предлагает мне туда переехать. Младшая продавцом работает, замужем, у меня есть внук. Приезжает ко мне. Вот две дочери у меня нормальные, а одна… непутевая.

Ему дали 23 года. Дочери тоже много дали —19, от звонка до звонка, без права на условно-досрочное. Сидит в Житомирской области.  Она два раза писала бабушке, бабушка ей две посылки отправила и сказала: «Все!» А работают они там — плетут сетку-рабицу.

Я не смогу ее простить.

Чтобы не было скитаний, мы заняли пустой дом, где жила моя первая свекровь, на Северной. Мы прожили там 12 лет. Буквально год назад его под снос. Мы потом у младшей дочери неделю пожили. Но мне неудобно, я не привыкла просить помощи, руки-ноги есть, я сама могу себя содержать. Мы ушли. Мне посоветовали в «Доброту» сходить. Оттуда нас направили сюда. На второй день приехал Виталий Геннадьевич с батюшкой. Сказал мне смотреть за стариками, моему гражданскому мужу — «Тебе работа есть». Так и пошло, пошло.

И я уже второй год здесь. Хотя есть возможность переехать или в квартиру дочери, или в общежитие от предприятия мужа. Хоть сейчас заезжай и живи, но я не могу их бросить. Кому они нужны? И потом, я дала обещание батюшке. Как их бросишь? Они же, извини за выражение, сдохнут! Они же ни постирать, ничего не могут.

Тут до меня жили три женщины, было такое безобразие: ни штор, ничего, у стариков вот такие ногти, такие волосы, постельное грязное. Я стираю, убираю, воду грею. Трусы-носки они сами стирают. Постригаю их, по больницам вожу, пенсию им оформляю (у кого не было), покупаю им продукты.

Нет, я не устала. Они же, как дети, беззащитные. Хотя у них у самих есть дети, родственники. Они никому не нужны. Мне их жалко просто по-человечески. Они каждой конфетке, сигаретке рады. Да даже в больницу с ними поедешь, они, как дети. Елку на Новый год ставили, стол накрывали. Холодец варила, винегрет, салаты делала, селедка была, картошку тушила, все по-человечески, сок покупала. Алкоголь-то они не пьют. Они уже выпили свое. Как дети…

В церковь иногда беру их. Дядя Юра, к которому вы в прошлый раз приезжали, частенько с нами ездит в церковь, ему нравится там. Батюшка его всегда благословляет. Мы в две церкви ездим  — Веры, Надежды, Любови возле вокзала,  к матушке Ниле, и в храм Александра Невского в Игнатьево. Там есть огород, мы на нем помогаем. Еще есть огород в Моховой Пади, потом поле в Новотроицком и в Каникургане. Мы их засаживаем картошкой и капустой, у нас все свое. В этом году выкопали четыре тонны картошки. Часть на семена оставили, часть продали, деньги пошли в общую копилку — нам же сейчас будут менять проводку. Садили капусту 40 вилков, у нас ее украли — срезали. Мы сегодня приехали с Виталием Геннадьевичем на огород, стоит капуста. Утром он звонит, говорит: «Все, Лена, кранты капусте».  Весной опять все будем сажать. Стариков мы не берем, им нельзя. Они картошку перебирать будут.

Читайте также

ОТВЕРЖЕННЫЕ. Один. Дроков Юрий Васильевич, 62 года.

 

 

У нас дядя Слава был, все лето бегал, как молодой, только начались холода — не буду и все! Не буду! Дядя Слава, вставай! Нет! Начал под себя ходить. Как-то резко он у нас сдал, сутками лежал. Ночью как-то приходит ко мне: «Лена, дай попить». Я ему налила в кружку, пошел лег. Утром я всех бужу на завтрак, он лежит, на меня смотрит. Живой. Смотрю, он весь твердеет. Вызвала скорую. А у него сердце, как у летчика, а мышцы атрофировались. Увезли в областную больницу, на следующий день умер. Тромб. Мы его хоронили. Хотя у него жена, внук, дочка, мы им сообщили — бесполезно. Они у него две квартиры отмели и выкинули его. Вот такие дети. Не знаю, где мы, родители, упустили, что так вот с нами жестоко… Так нельзя.

Мы его хоронили на 17-м километре как безродного — ни памятника, ничего, только тумбочка. Виталий Геннадьевич говорит, как потеплеет, сделаем оградку. Фотографии только нет. Сейчас, сколько стариков есть в приюте, я им паспорта делала, одну фотографию себе оставила на всякий пожарный. Они ж не вечные.

Еще всем повезло, что у нас такой добрый руководитель — Виталий Геннадьевич. Все его любят, уважают. Никому не отказывает, он с ними, как с маленькими детьми, нянчится. А некоторые плюют ему в душу, обманывают, крутят-вертят.

С соседями живем хорошо, кроме одних. У нас есть яма под септик, в прошлом году мы договорились с трактором, чтобы он нам вычистил ее, оплатили, а он не приехал. А сейчас все тает, а соседка прибегает: «Вы уроды, вы нелюди, я вас сожгу, я вас посажу! Вы бомжи, чтоб вы сдохли!» А сама заведующая детским садиком. «Я на вас санэпидемку натравлю!» В прошлом году она на нас тоже санэпидемку натравила. Они приехали, а  придраться не к чему. Флюрка у всех есть, туберкулезных нет. Не поверили. Хорошо, говорю, вызывайте сюда флюорографию. Приехала, мы пошли все гуськом. Все здоровы. «Я вас выживу отсюда», — говорит. Это у них четвертый год такое. Ну здесь раньше плачевное состояние было. Пьяные валялись. Сейчас здесь такого нет уже давно. Но все равно, как говорят, опорочить человека легко, а как потом отмыть ему эту грязь. Все равно мы для всех бомжи, алкаши и так далее. Хоть ты им дорожку красную стели, мы все равно будем изгои общества, прокаженные. Бесполезно.

Из всего Садового человек 15-20, не более, кто относится нормально. Что говорить, вот рядом школа, четыре класса. Буквально на той неделе идут две девочки, приостановились, одна другой говорит: «Ты не включай телефон, давай отбежим, а то тут убийцы живут и бомжи туберкулезные». Третий класс… Конечно, повторяют то, что слышат от взрослых, от родителей. Конечно, тяжело, я как-то поначалу возмущалась. Меня тоже оскорбляли.

Сегодня мы здесь — завтра вы здесь. То, что это приют, не говорит о том, что здесь люди конченные. Дядя Миша — печник, бывший афганец, ну выкинул его сын: «Все, папа, до свидания!» У него ноги болят сейчас, пулевые ранения были в ноги.

Дядя Гена 38 лет проработал в ЖБИ, ветеран труда! Внук обманул. Видит, дед пьет. Говорит: «Дед, подпиши бумажку», тот и подписал. Внук с товарищем приехали, вывезли его в Мазановский район в разбитую квартиру и бросили с ящиком «боярышника». Дедушка пропился, сентябрь месяц — пошел по трассе, люди привезли. Дедушка пошел в полицию: разберемся, а подпись-то твоя, дедушка! Квартира продана. А что толку? Ну посадили внука, дали ему 6 или 7 лет. Он сейчас отсидит на восьмерке (исправительная колония № 8 общего режима в Благовещенске. — прим. ред.), выйдет. Он-то пойдет к маме своей. У Гены две дочери. Не нужен им папа.

Завтра поеду в больницу с ним, жалуется на зрение. И в архив заедем, я ему пенсию оформила. Еще надо в областной архив заехать за справкой, что он ветеран труда, и в пенсионный отвезти. Ему выплаты положены.

Сил мне хватает. Может, еще потому что у меня характер такой. Я не привыкла жаловаться, ныть. Я что-то вот только с вами расчувствовалась. Я обычно кремень. Привыкла, что унижают, оскорбляют. Я молча. Кончено, внутри все переворачивается, хочется ответить, резко ответить. Но так нельзя.

Я работала воспитателем в детском саду. Родилась в 1963 году. Мне три года до пенсии не хватает, прерванный стаж. Сейчас хотят, чтобы я устроилась сюда как соцработник, чтобы стаж шел.

Здесь у всех разные судьбы, разные характеры, каждому нужен подход. Вот он вроде бы сейчас ему хорошо, улыбается, а потом смотришь, голова набок —  у Колокольчика, дяди Юры. Мы его Колокольчиком зовем. «В чем дело?» — «Да ни в чем…» Вспоминает свою жизнь. Тоже ведь дочь есть. Летом приезжала с зятем, правда, под этим делом. «Папочка, мы тебя заберем». — «Когда?» — «В пятницу». Пятница настает, он бреется, моется, садится на лавочку и целый день ждет. Целый день! Представляешь!? Два-три дня проходит, она приезжает датая. Спрашивает: «Тебе Виталий Геннадич пенсию оформил?» — «Нет, доченька». — «Ну вот оформит, мы тебя заберем». А ему пенсию не дают, он же всю жизнь просидел. У него нет трудового стажа, только тюремный.

Я его повезла в пенсионный, мне говорят: ему сейчас 62, вот исполнится ему 65, тогда мы вправе ему по закону оформить минимальную пенсию. Его тут никто не укоряет.

У него же трепанация черепа была. Он когда освободился, жил здесь наверху, на дачах, малолетки-наркоманы его избили, голову всю палками разнесли. Он почти сутки пролежал, а соседи с другой дачи увидели, спасли ему жизнь. Потом его отправили в Ушумун в психоневрологический диспансер. Он там прошел лечение, Виталий Геннадьевич его забрал. Вот он уже третий год здесь.

Такие дела. Жалко их. Жалко очень.

Бывает, едешь с ними в город в больницу, например, стоим на остановке, люди смотрят с пренебрежением. Думаешь: ну ведь я так же одет, все чистенько, отглажено. Думаешь: «А ты-то кто? Кто ты?» — «У меня дом, у меня все. А ты все проср.л!» Общество привыкло: если в приюте, бездомные, бомжи — то это нелюди. Брезгуют. Многие, кто находится здесь, лучше, чем там ходящие.

Сейчас лето быстро пройдет. Летом народа мало у нас будет. Летом мало кто придет, 2-3 человека из пожилых. Молодежь сюда летом не зайдет. Только зима начнется, будет холодно, тогда пойдут.

Не могу… Мне саму себя не жалко. Иногда вот так вечером ложишься спать и думаешь: ё-мое! Ведь тоже уже старость… Как-то не по себе становится. Даже в церковь пойдешь, молишься-молишься: Господи, где ты есть? Почему ты вовремя не остановил? Кому-то манна небесная, а тут… Ладно были бы пропащие люди. Кто-то по своей глупости, кто-то от отчаяния… У всех разные причины. День как-то быстро проходит, а вот ночью… остаешься сама с собой, со своими мыслями. Тяжеловато…

Нужна помощь

Приют для бездомных существует почти четыре года и в основном на деньги спонсоров. Сейчас постояльцы рискуют остаться без крыши над головой. Государственный пожарный надзор провел проверку в доме и выдал предписание заменить электропроводку — она не соответствует требованиям пожарной безопасности.  На ее замену требуется 190 тысяч рублей. На сегодняшний день приюту удалось собрать лишь десятую часть этой суммы — около 19 тысяч рублей.

Если вы хотите помочь, «АмурЛента» публикует банковские реквизиты организации «Покров»:

ИНН/КПП 2801177807/280101001

Банковская карта руководителя организации Виталия Геннадьевича Михайлова: 4279 0300 1018 2494 с пометкой «Для приюта».

Фото: Дмитрий Тупиков

 

    Оставьте комментарий

    Login

    Welcome! Login in to your account

    Remember meLost your password?

    Lost Password

    Спасибо!

    Теперь редакторы в курсе.